Сюита для стула

Вчувствываюсь в него. Стул...чёрный. Материалы дешевые, офисные.
Унылый кожезаменитель, металл, поролон, скрепки. Снизу, с изнанки,
целлофан не до конца оборван – сдирали второпях, равнодушно.
   Его не коснулось творчество. Модель его убого-стандартна, без

намёка на какую-либо дизайнерскую жилку. О нём никто никогда не думал

с любовью. Не выбирал для собственного дома, не покупал, не приносил в
дом, не прикидывал, куда поставить... Завезли партию одинаковых
безликих стульев, задвинули в зале вдоль стенки,  и всё. Так и стоит
он в этом мрачном спортзале без окон... Солнце сюда не проникает. И
тело моё, и лицо приняли позу унылого равнодушия, убожества, скуки и
безысходности. Никакой радости не было в жизни этой вещи и, видимо, не
будет. Так уныло тут, он совсем никогда не видит ни солнышка, ни даже
кусочка неба...
   Однако, пробегаю мыслью по его структуре, стараясь найти, нащупать
то изначальное наслаждение Творения, которое (как учили меня, и я сама
постепенно научилась ловить это чувство)  – заложено в любое  тело,
любой элемент бытия. Зацепиться почти не за что – нет ни одного

натурального, насладительного материала, ни дерева, ни ткани, ни
кожи... Даже если на молекулярном уровне прикинуть: молекулы – сплошь

искусственные полимеры – уродливые химеры.   Всё же, примериваюсь к
нему по-хорошему:
  – Ну, всё-таки, по крайней мере, атомы ведь у тебя – изначальные,
сотворённые Создателем! Смотри, обивка – полимер – на основе углерода,

органическая химия («Фу, какая гадость!» – фыркает он в ответ. –

«Полимерная химия! Искусственное всё, вонючее!!») – Ну, зато ножки из
благородного металла - Fe (феррума),  железа! – «Да нет, это сплав из
хрен знает чего, намешали всякую гадость...»
   Так мы препирались потихоньку, и вдруг началась музыка. Какие
слова сказал ведущий, Саша Гиршон? (надо бы спросить – напрочь не помню, они
сразу провалились в подсознание) Как начался этот процесс, как он был
запущен?! Не могу вспомнить. (Кто помнит, подскажите! )
   Но зазвучала музыка, и мы начали думать, что делать. Что  мог стул
 видеть тут, в этом зале?.. Школьные уроки физкультуры? Клеенчатая
обивка у него прорвана на углу, расковыряли небось со скуки! Из дырки

торчит поролон подкладки. Пальцами заглаживаю, затягиваю дырочку.
Как же это они тебя? – спрашиваю. И вдруг целая гамма чувств прошла

передо мной: вот его теребят пальчиками – ему приятно, он обрадовался
разнообразию; потом скребут сильнее – эй, это уже чересчур; потом
начинают драть ручкой, стало больно, и сильнее – страх, негодование,
бессилие! Он же и пикнуть не может! – бессильная ярость, отчаяние,
стыд! Унижение, что так непотребно расковыряли, и потом они бросили
его, боль понемногу стихает, но новенький вид его испорчен, он в
унынии и горькой обиде – за что?! Зачем?! – а потом и это проходит, он
смиряется, только становится ещё грустнее и равнодушнее, и чувствует,
что постарел. Все эти чувства протекли через меня потоком, может,
менее чем за минуту. Глажу пальчиками, залечиваю обивку, говорю ему,
что постараюсь достать скотч и чем-нибудь его заклеить. Он вроде
оживился, согласен и даже благодарен.
   Кажется, пришло ещё какое-то помогающее указание от Саши, а может,
просто музыка изменилась, и мы стали думать, что делать? Что он видит
в этом зале, чем можно бы его увлечь, порадовать?   Может, тут детки
спортом    занимаются, гимнастикой какой-нибудь?.. Хочешь тоже так
попробовать? – говорю. И стали мы исследовать, а как он может
двигаться. Оказалось – даже очень разнообразно!! Покрутиться на каждой
из четырёх ножек, вальсом, в разные стороны; на спинке; на боку;
перекатываясь с боку на бок; скакать козликом; перебирать двумя
ножками, а потом двумя другими... и не помню, что ещё. Мы всё больше
втягивались в игру, развеселились; я его прокатила на спине, а потом

перевернула его и  сама уселась   верхом – и вспомнила, что вот так же

было в детстве со мной – вспомнила чувством: у вещей не было
определённого, жёстко привязанного предназначения. Всё могло быть
всем. А уж стулья – в первую очередь. И вспомнила наши старые стулья
из совсем раннего детства, в ташкентском доме на Таджикской! С

деревянными спинками и коричневыми  клеёнчатыми сиденьями. Из стульев

строить –  лучше всего. Всё превращалось во всё – зависит только, под
каким углом посмотреть!
   Игра увлекла нас, музыка помогала. Но вдруг музыка изменилась,
зазвучал глубокий, дивно прекрасный звук виолончели.   Мы

остановились: эти звуки совсем не подходили к игре. Задумавшись, сели

рядышком послушать. И были в замешательстве: это была музыка о Любви.
   Он сказал:
  – Что же нам делать, ведь это музыка о Любви! А меня никто никогда
не любил и не полюбит...
   Мне хотелось его утешить, но я знала, что сказать «в эти минуты я

люблю тебя» было бы ложью. И я произнесла:

  – Но в эти 20 или хотя бы 5 минут я даю тебе полное внимание, а это
уже почти любовь.
   Так мы послушали еще немного и вдруг поняли, что музыка эта могла
бы быть и музыкой моря,   а мы – корабликом, плывущим на закат, и
собрались отправиться в  плаванье! Но тут как раз музыка снова

переменилась. Пошла озорная, игровая, и мы с азартом пустились почти в

чехарду. Спутник мой оживился, он уже не был ни тупым, ни
безразличным; сесть на него как на стул мне, правда, ни разу не пришло

в голову, но теперь он сам предложил и мне сделать что-то веселое
вместе, и мы стали кувыркаться ( он через голову - спинку, а  я –

только через бочок, потому что пол каменный), а он страховал рядом.

   И вот пришла минута прощанья. Музыка стала затихать, Саша Гиршон

произнёс: «Постепенно находите завершение. Попрощайтесь с вашим
партнером».
   Мы остановились. Я улеглась поперёк: сидеть я на нём не могла,
скорее хотелось улечься, обнявшись.
   И он сказал: –  Ну вот, ты уходишь. А я так никогда и не увижу Солнышко...
   Мысль моя понеслась быстро, ища хоть какую-то зацепку для Любви.

  – Но ты же помнишь, в основе твоего вещества лежат атомы,

сотворённые Творцом!.. И знаешь – срок твоего бытия в нынешней форме
не так уж долог, по отношению к сроку жизни Вселенной. Когда-нибудь ты
увидишь Солнышко... (я увидела мыслью его ободранный остов, ржавое

железо скелета где-нибудь на свалке... под Небом, и металл золотился в
закатном луче). – И тогда элементы, из которых составлено твоё тело,

возвратятся на круги своя:
   кислород – в воздух;
   водород – в воду;
   железо – в землю;
   а углерод, основа органической жизни – в мириады бесчисленных
существ, пронизанных движением Солнечной жизни! И туда же – азот,

фосфор, сера, ну а прочие микроэлементы – что куда, по мелочи. (Перед
мысленным моим взором ярко вспыхнула картина солнечной зелени,
насквозь пронизанной  лучами, полной жизненной силы, населенной
разнообразием бесчисленных существ неисчерпаемой Жизни!)
   И тут пришла и  явственно прозвучала мысль из молитвы Рейки:

  – Кто умирает, тот возвращается в Жизнь Вечную.

   Я ярко-ярко, предметно увидела значение этой фразы, которая раньше
для меня была  довольно абстрактным понятием, и тут по телу пошла
дрожь, проступили слёзы, и мы замерли с ним, слившись в последнем  понимании... так, словно глядим на закат.

Здесь надо бы  закончить рассказ, но проживание на этом не закончилось. Руки у меня дрожали, перед глазами стояла пелена.
...Ведущий  произнёс: потихоньку собирайтесь в круг... можно вместе со стулом. Медленно, с трудом, мы побрели в круг.
– Возьмите коврики, можно один на двоих. (для меня было очевидно, на двоих – то есть, для себя и для стула :) С удивлением обнаружила, что пояснение касалось только людей.

   Меня не отпускал зов данного обещания. Совершенно живой мой спутник поглядывал из-за спины.  Скотча в помещении не нашлось, и я знала, что завтра мы сюда уже не вернёмся. Но добрый человек из группы  поделился пластырем. Пластырь – не какая-нибудь липкая лента, а человеческий, для ранок! И я залепила ранку стульчику. Он так мило смотрелся с пластырем! Выглядел очень довольным, страшно гордился  и даже чуточку кокетничал. И тут же его пригласили  поработать краем авансцены во время сольных танцев – почётное задание, подумала я. А что, если с этого часа судьба его изменится?...  А может, в чём-то и моя?...

По крайней мере, до самого сна  у меня держалась дрожь в руках, в глазах стояли
слёзы, и наутро продолжалась  изменёнка, обострённое восприятие мира в чувствах. Проходила  по рынку, и многоцветье щедрых осенних плодов словно царапало кожу, протекало через тело. Словно чуточку  размывались границы между телом и миром, мир близкий, резкий, многозвучный врывался в существо звуками, запахами, дышал в затылок... 

Вспоминалось, как ответил  Саша Гиршон на мой рассказ о процессе, и ответ его  прозвучал  не совсем  шуткой: «Выходит, – сказал он, – даже начав со стула, можно прийти к просветлению.»... :)